Как аргонавты в старину…

Как аргонавты в старину…

У самого подножия прекрасных и загадочных Каатскильских гор, в мирной зеленой долине, неисправимый романтик Вашингтон Ирвинг, поклонник старины и мастер красивого вымысла, поселил однажды человека по имени Рип ван Винкль. Он жил в тихой деревушке, построенной в давние времена голландскими колонистами, был добр, бесхитростен и прост душой. Неспешно текли годы, день был похож на день, и каждое событие, даже самое пустячное, обсуждалось неделями. «…Рип мало-помалу привык находить отраду в посещении, так сказать, постоянного клуба мудрецов, философов и прочих деревенских бездельников. Клуб этот заседал на скамье перед кабачком, вывеской которому служил намалеванный красною краской портрет его королевского величества Георга III. Здесь посиживали они в холодке медлительно долгий летний день, бесстрастно передавая друг другу деревенские сплетни или сонно пережевывая бесконечные «истории ни о чем».

Но вот как-то, охотясь на белок, он забрел в глубь гор, в местность, совершенно ему незнакомую. И попал в компанию молчаливых призраков, игравших в кегли и усердно поглощавших напиток, по вкусу напомнивший Рип ван Винклю хорошую голландскую водку. Он прикладывался к кубку до тех пор, пока его не одолел сон. А когда Рип проснулся и добрался до деревни, обнаружилось, что он проспал ровно двадцать лет. Все изменилось кругом. «Вместо высокого дерева, под сенью которого ютился когда-то мирный голландский кабачок, торчал длинный голый шест, и на конце его красовалось нечто похожее на красный ночной колпак. На этом шесте развевался также неизвестный ему пестрый флаг с изображением каких-то звезд и полос — все это было чрезвычайно странно и непонятно. Он разглядел, впрочем, на вывеске, под которой не раз выкуривал свою мирную трубку, румяное лицо короля Георга III, но и портрет тоже изменился самым удивительным образом: красный мундир стал желто-голубым; вместо скипетра в руке оказалась шпага; голову венчала треугольная шляпа; под портретом крупными буквами было выведено: генерал Вашингтон».

Естественно, что Рип не встретил знакомых. Кругом были новые люди. Но главное — «изменился, казалось, даже самый характер людей. Вместо былой невозмутимости и сонного спокойствия во всем проступали деловитость, напористость, суетливость… Прошло несколько дней, прежде чем он вошел в курс местных сплетен и освоился с необыкновенными событиями, приключившимися во время его многолетнего сна. Тут была и война за независимость, и свержение ига английской тирании, и, наконец, превращение его самого из подданного короля Георга III в свободного гражданина Соединенных Штатов».

Как раз со времени возвращения Рипа ван Винкля и начинается тот период американской истории, который интересует нас в связи с темой книги. Нет смысла излагать общеизвестные сведения, касающиеся причин войны за независимость, ее хода и образования Союзной федеративной республики. Но одно — пожалуй, наиболее важное — последствие американской революции следует рассмотреть хотя бы в общих чертах.

В ту пору, когда североамериканские земли еще были колониальным владением британской короны, когда Рип ван Винкль, не слишком-то разбиравшийся в политике, гордо именовал себя верноподданным славного короля Георга, возникло стихийное народное движение, получившее название скваттерства. Неимущие фермеры, новые колонисты, которым уже не досталось земли, становились скваттерами, то есть захватчиками земель, расположенных к западу и северо-западу от обжитой территории и принадлежавших номинально, ибо их никто не обрабатывал, короне, крупным собственникам или спекулянтам. Их жестоко преследовали, сгоняли с занятых ими участков, сжигали посевы, дома и хозяйственные постройки. Был принят «Квебекский акт», по которому территория за Аллеганскими горами отходила к другой колонии — Квебеку (нынешняя Канада).

Англичане не хотели расширять свои далекие заморские владения, опасаясь экономической конкуренции. Революция дала молодой стране экономическую и политическую независимость. Но на первом этапе становления республики это не внесло существенных изменений в положение народных низов. Конфискованные земли лоялистов (то есть сторонников Англии) снова попали в руки спекулянтов или весьма состоятельных фермеров. Завоеванные северо-западные территории были объявлены «общественными землями», принадлежали конгрессу и стоили дорого. Скваттерство по-прежнему преследовалось.

Однако остановить движение на Запад было уже невозможно. Война за независимость, в которой участвовало четверть миллиона человек, всколыхнула, взбудоражила всю страну. У десятков тысяч людей пробудилась уверенность в себе, в своих силах. И флегматичный добряк Рип был абсолютно прав, отметив деловитость и напористость своих земляков, пришедших на смену «былой невозмутимости и сонному спокойствию».

Вот три красноречивые цифры. В 1790 году на землях к западу от Аллеган жили сто десять тысяч человек, в 1820-м — один миллион 515 тысяч, в 1840-м — четыре миллиона 269 тысяч. Кто входил в состав этих первых ста десяти тысяч? Прежде всего охотники и трапперы — те, с кого Фенимор Купер писал своего Натти Бумпо, прозванного индейцами Кожаным Чулком, — первопроходцы, разведывавшие дорогу и прокладывавшие тропы. Вслед за ними двигались тысячи храбрых и предприимчивых людей, для которых закон об «общественных землях» был пустым звуком, ибо каждый устанавливал законы сам для себя. Наконец они вышли к Миссисипи. И здесь надолго остановились.

Переселенцы проделали трудный путь, продираясь через лесные дебри, переправляясь через бурные, порожистые реки, одолевая горные кручи. И все эти тяготы и опасности, связанные с преодолением препятствий, устроенных природой, к тому же многократно усугублялись риском в любой момент быть сраженным индейской стрелой и скальпированным. Впрочем, когда представлялся случай, они всегда стреляли первыми, даже если никакой угрозы нападения не было. Конечно, не все. Разные люди стремились на Запад. Одни предпочитали завязать мирные отношения с исконными обитателями этих земель; другим было просто на все наплевать: мы сами по себе, а индейцы — сами по себе; третьи же обладали психологией и повадками конкистадоров — для них каждый индеец, не покорившийся белому человеку, не смирившийся перед ним, был дикарем, уничтожить которого вполне естественно.

Это вызывало ответную реакцию. Недоверие к белым укоренялось с каждым их шагом. Многие племена не хотели становиться на тропу войны, они искали способы сближения, тот модус вивенди, который сейчас называется мирным сосуществованием. Но мир почти всегда бывал недолгим и непрочным, потому что приходили другие белые — и гремели бесчестные выстрелы. Так прорастали семена взаимной вражды и ненависти.

Так что же, значит, рассказывая о Кожаном Чулке, классик, мягко говоря, приукрасил истину? Нет, конечно. Потому-то он и сделал полюбившимся всем героем именно траппера. Как раз они в большинстве своем были людьми не только отчаянно храбрыми, но также благородными и честными. Вот короткая история одного из них, Даниэля Буна, ставшего впоследствии персонажем устных преданий и нескольких романов. Это был замечательный силач, великолепный охотник и один из лучших проводников. Профессия не ожесточила его, он любил шутку и отличался добродушным нравом. Буна воспитали индейцы, и он всегда — даже в самых невыгодных для себя ситуациях — защищал их. А в 1820 году его застрелили соотечественники. Потом они клялись, что это вышло случайно, что его просто приняли за индейца…

Однако ни у кого другого, как у «дикарей», пионеры учились обрабатывать новую для них землю и культивировать кукурузу, тыкву, томаты, табак и картофель. И рядом с традиционными пудингами на столе у них стояли индейские блюда.

Как вообще жили эти первые переселенцы? Они предпочитали селиться вблизи рек, вырубая вокруг лес. Самым частым и привычным звуком был в ту пору стук топора. Складывали бревенчатые дома, делали себе грубую, но прочную мебель, сеяли из лукошка, жали серпом, сами ткали и сами шили обувь. Почти у каждого скваттера был один парадный костюм. В нем он щеголял на свадьбе, если удавалось привезти жену с востока, его надевал в рождественский вечер, и в нем же его хоронили.

Колоритнейшие люди вырастали в этой среде. Такие, например, как Дэви Крокетт — атлет, ростом почти в семь футов, не боявшийся ни бога ни черта и пускавшийся в самые рискованные приключения. Он умел о них рассказывать, и друзья охотно слушали его, легко прощая хвастовство, на которое Крокетт был большой мастер. Из уст в уста передавалось его захватывающее повествование о том, как за один сезон он убил сто пять медведей, хотя все знали, что Дэви умел считать только до ста, да и то часто сбивался. Ему, подобно почти всем трапперам, не сиделось на месте, он все время шел вслед за перемещавшейся дальше и дальше границей освоенных территорий — фронтиром — ив конце концов погиб, едва достигнув пятидесяти лет, защищая форт Аламо от мексиканцев. Крокетт, как и Бун, после этой своей реальной жизни прожил еще несколько жизней — экранных. В пятидесятые годы ему посвятило цикл передач телевидение, он стал одним из героев вестерна «Аламо».

Но вернемся в начало прошлого века. В 1803 году американское правительство купило у Франции Луизиану, плодороднейшую провинцию с главным городом Нью-Орлеаном, не слишком изменившимся за те сто лет, которые прошли с того дня, когда сюда прибыли в поисках счастья несчастные любовники кавалер де Грие и Манон Леско и увидели довольно захудалое поселение. И лишь после прихода североамериканцев город стал бурно расти и в него хлынул поток переселенцев.

Тогда президент Томас Джефферсон мечтал о том времени, когда Соединенные Штаты раскинутся от океана до океана. В 1804 году он добился от конгресса санкции на организацию хорошо оснащенной экспедиции для разведывания земель, лежащих к западу от Миссисипи. Тридцать человек под началом кадровых военных Льюиса и Кларка проделали — на лошадях, пешком и на лодках — путь длиной в шесть тысяч миль. Они надеялись найти реку, берущую начало в прериях и впадающую в Тихий океан. Такой реки не оказалось, но к океану они все-таки, в конце концов вышли. Поэт Арчибалд Мак-Лиш написал стихотворение «Строители империи», в котором на основании подлинных исторических документов воспроизводит отчет экспедиции:

Т. Джефферсону, эскв., его покорн. слуга

М. Льюис, капитан особ. поруч.

Сэр…

…Там, за плато, большая глинистая равнина,

Горизонт широк и повсюду трава;

Навоз для костров отдает серой,

Кое-где небольшие холмы и смоковницы;

…Ветер по вечерам с запада, и росы нет,

Утренняя звезда белей и ярче, чем у нас;

Зимой голые кусты боярышника,

Летом здесь рос шалфей, кричали перепела;

Вся земля вдоль реки плодородна

На три тысячи миль, и обрывы из глины,

Рута, медвежья трава по берегам

И множество птиц, гусей и следы

Медведей, лосей, волков, куниц и бизонов –

Без счета, так что их не видно за пылью;

Антилопы вброд переходят потоки, и горы,

И пастбища, и луга, и вся почва

Целинная, жирная.

…Мы советуем вам

Поселить здесь войска и закрепить землю;

Много народу сможет здесь прокормиться:

Земли хватит на всех — и лесов, и угодий,

И дикие птицы стаями спят на воде,

И камня хватит на много городов…

На территории, о которой говорится в отчете, сейчас живет больше половины населения Соединенных Штатов. Полтора века назад там обитали только индейцы, которых на всем пространстве, занимаемом ныне США, было, по оценкам некоторых историков, всего два миллиона. Фронтир снова начал перемещаться к Западу. В 1820 году конгрессом был принят чрезвычайно льготный для переселенцев закон, по которому акр земли стоил доллар двадцать пять центов, а минимальный размер продаваемого участка был снижен со 160 до 80 акров. И прерии увидели первые фургоны пионеров, те самые знаменитые крытые фургоны, без которых не обходится ни один фильм, посвященный освоению Запада.

Жизнь на колесах длилась многие месяцы. С рассвета до заката тянули лошади или волы эти громоздкие передвижные дома, в которых ели, спали, любили, рожали детей, умирали. Ехали кошки, собаки, козы, гуси, телята. Заглянув внутрь, можно было увидеть самые неожиданные вещи — какое-нибудь старинное дедовское кресло, флюгер с жестяным трубочистом или рыцарем на верхушке, мраморную каминную плиту. С заходом солнца останавливались где-нибудь у воды, разжигали костры, варили нехитрую еду и, насытившись, засыпали тяжелым сном, не забыв, впрочем, выставить охрану.

Переселенцы — потомки тех, кто был в числе первых поколений колонистов, или совсем недавние иммигранты, люди очень скромного достатка, а то и просто бедняки — меньше всего, конечно, могут быть причислены к клану искателей приключений. Скорее, их следует назвать искателями счастья. Эта разноплеменная, многоязыкая масса — англичане, шотландцы, ирландцы, голландцы, немцы, шведы — стремилась осесть на землю, обрасти хозяйством и мирно жить, почитая все заповеди господни. Их религиозность была не показной, а идущей от внутренней потребности в твердых нравственных устоях. И даже кочевой быт, полный опасностей, неожиданных и острых ситуаций, требующих порой жестких решений, не мог расшатать глубоко укоренившиеся представления о хорошем и дурном, добре и зле.

Авантюристы всех мастей, бандиты, бесчестные торговцы, спекулянты, по грязным и скандальным делам которых многие судили потом о морали Дальнего Запада, лишь в незначительной части вышли из переселенческой среды. Это была совсем особая категория людей — главным образом молодых, холостых, утративших семейные и национальные связи, полагавших, что для ловли удачи хороши любые средства, и потому циничных и жестоких. Они слетались со всего света, почуяв запах легкой добычи, и Запад, где не было твердой законности, где все находилось в движении, становлении, поистине был для них землей обетованной.

Особенно активизировались они, когда после войны с Мексикой, окончившейся в 1840 году, в состав Соединенных Штатов вошли территории, на которых расположены нынешние штаты Техас, Калифорния, Нью-Мексико. Тем более что вскоре же в Калифорнии, в долине Сакраменто, было найдено золото. У Джека Лондона есть рассказ, название которого — «Как аргонавты в старину…» — послужило заголовком этого раздела. Действие его относится к более позднему времени, к концу девятнадцатого века, когда в разгаре была клондайкская золотая горячка. Герой рассказа — старик Таруотер — неожиданно решил отправиться на Аляску. И тогда он вспомнил песню, которую пели, наверно, еще в дни калифорнийской лихорадки, и сделал ее своим гимном, хотя и не помнил всех слов. Но это не смущало старика, и он с чувством заводил:

Как аргонавты в старину,

Спешим мы, бросив дом,

Плывем, тум-тум, тум-тум, тум-тум,

За Золотым руном.

И хотя это — песня золотоискателей, она могла бы стать девизом каждого переселенца. Для них Золотым руном была плодородная земля, тучные стада, добротный дом. Для них Золотое руно — это мечта об обеспеченной жизни. Миллионы Язонов, если бы они знали мифологию, написали бы, вероятно, на грубо сколоченных бортах своих фургонов имя легендарного корабля — «Арго», что значит — быстрый. Горькую иронию этого названия они в полной мере оценили бы в конце пути.

Были три дороги, ведущие на Запад: Санта-Фе, по которой прошла в свое время экспедиция Льюиса и Кларка, Орегонская тропа и тропа мормонов. И все три — это тысячи и тысячи могил тех, кто не выдержал. Особенно трагична история тропы мормонов. Сначала она увидела три тысячи фургонов, в которых ехали одиннадцать тысяч членов этой религиозной секты, изгнанных из долины Миссисипи. Но у них все-таки был скот — тридцать тысяч голов, и это помогло им продержаться и прожить первые тяжелые годы на новом месте, там, где теперь находится Солт-Лейк-сити — столица штата Юта. Однако вслед за ними двинулись еще шестьдесят тысяч мормонов, на этот раз — бедняков. Голод и жажда, усталость и болезни, трескучие морозы и изнурительная жара сделали свое дело. Лишь немногим удалось добраться до цели. А достигнув Юты, они должны были еще долго бедствовать, рыть каналы, чтобы оросить выжженную солнцем землю.

Через год после скорбной одиссеи мормонов самой многолюдной стала Орегонская тропа, длина которой составляла 3200 миль. Именно она вела в Калифорнию, к золоту. Те, у кого были деньги, плыли морем, огибая мыс Горн. Но подавляющее большинство будущих золотоискателей пользовалось Орегонской тропой. Они доходили до Невады, а оттуда поворачивали к Сан-Франциско, который появился именно благодаря золотому буму.

Золото нашли на земле швейцарца Иоганна Зуттера. Кинематограф, разумеется впоследствии, всячески обыгрывал этот эпизод. Есть вестерн, который так и называется — «Золото Зуттера». Примечательно, что во время пребывания в Америке Сергей Эйзенштейн написал сценарий под тем же названием. Однако он так и не был реализован, ибо Голливуд не устроила острота социального анализа истории.

В новое Эльдорадо за восемнадцать месяцев прибыло сто тысяч человек. Жить им приходилось в условиях поистине ужасных. Целый день они работали в воде, скудно ели, спали на голой земле. Тяжелые болезни, смерть ходили за каждым по пятам. Койка в общей палатке стоила от десяти до двадцати долларов в неделю, а отдельная комната в каком-нибудь наспех выстроенном отеле — 250 долларов. О счастливчиках, намывавших золота на тысячу долларов в день, ходили восторженные рассказы. Они поддерживали дух у подавляющего большинства — у тех, кто был рад, если намывали доллара на два, на три.

Да и судьбы счастливчиков, хотя и были фантастичны, завершались, как правило, печально. Лишь очень и очень немногие сумели, нажив состояние, сохранить его. С остальными же случалось то, что произошло с Рыжим Бауэрсом, о котором рассказывает известный историк Роберт Ригель в книге «Америка движется на Запад». Он был рядовым старателем, и поначалу его жена — прачка — зарабатывала больше, чем Бауэре на своем участке. Но затем он случайно напал на богатейшую жилу. Разработка ее принесла ему столько денег, что сосчитать их он и не пытался. Став баловнем удачи, Рыжий Бауэрс построил дом, стоивший полмиллиона долларов, и принимал там всех подряд. Когда ему это надоело, он уехал в Европу, прожил там три года и покупал, по словам Ригеля, все, кроме Лондонского Тауэра, да и то потому, что строптивые англичане не хотели его продавать. Вернувшись в Америку, бывший старатель и бывшая прачка сняли целый отель в Вирджиния-сити, где установили те же разорительные для себя порядки, что и в полумиллионном доме. Но прошло время, жила истощилась, и Бауэрс стал банкротом, у него не осталось ни гроша. Он снова занялся золотоискательством, однако счастье от него отвернулось. Хорошо, что у жены была верная профессия.

В конце пятидесятых годов калифорнийские прииски были в основном выработаны. И почти тут же началась новая эпопея: золото нашли в Колорадо, в районе Пик-Пайка. С кличем: «К Пик-Пайку или ко всем чертям!» — старатели бросились туда. Опять началась спекуляция участками. Снова стали безумными цены. Как и в Калифорнии, золотоискатели ограничивали свой дневной рацион бобами, беконом и кофе. Жили они главным образом в норах, вырытых на склонах холмов. Добыча тут же пропивалась и проматывалась в салунах и игорных домах.

Впрочем, игорные дома — это слишком громко сказано: настоящие казино появились позже, тогда их почти не было. Картежники сидели прямо в зале салуна, в лучшем случае — в комнате рядом. Кое-где уже стояли столы для игры в рулетку и фараона, но главным развлечением оставались все же кости, покер и такие азартные карточные игры, как криббидж или Черный Джек. Умелые шулера за несколько вечеров составляли себе крупные состояния. Что же касается салунов, которые, как правило, всегда были при гостиницах и без которых не обходится ни один вестерн, то они играли в жизни Запада роль клубов. Люди приходили сюда не только за выпивкой и развлечениями, но и из потребности общения. Здесь можно было завязать дружеские и деловые связи, обменяться новостями, услышать захватывающие рассказы о необыкновенных приключениях и необыкновенных людях.

Золотоискательские эпопеи, хотя в них участвовали десятки и даже сотни тысяч людей, тем не менее лишь в довольно ограниченной мере и всего в нескольких районах способствовали дальнейшему освоению Запада. И те четыре миллиона переселенцев, которые, как мы помним, к 1840 году обосновались на новых территориях, занимали все-таки незначительную часть этих огромнейших пространств. Истинно массовый характер заселение Запада, особенно Центральных равнин, начало приобретать во время Гражданской войны, когда в 1862 году президент Авраам Линкольн, выдвинувший в предвыборной кампании лозунг «Земля — для безземельных», подписал закон о гомстедах (буквально — участках для домов). По этому закону любой гражданин США, уплатив символическую сумму в 10 долларов, получал земельный надел площадью в 160 акров (1,6 гектара). Прожив на нем пять лет, фермер становился полновластным его владельцем. Не утомляя читателя дальнейшими цифровыми выкладками, приведем лишь один пример бурного роста населения Запада. Всего за десять лет (с 1870 по 1880 год) население только трех штатов — Канзаса, Небраски и Колорадо — увеличилось более чем на миллион человек.

Нужды страны, раскинувшейся теперь от океана до океана, настоятельно требовали надежных средств связи и сообщения. Доставлять грузы и людей с восточного побережья на западное и обратно морским путем было дорого и занимало слишком много времени. Поэтому в 1848 году была организована сухопутная почтовая служба. На первых порах она попробовала использовать верблюдов. Но эти азиатские «корабли пустыни» пасовали в пустынях американских. От заманчивой идеи, пришедшей в голову какому-то предприимчивому человеку, пришлось отказаться и вернуться к лошадям. С 1858 года от океана к океану пошли конные дилижансы компании «Уэллс-Фарго». Без этих громоздких и неудобных экипажей, как и без салунов, невозможно представить себе вестерн.

Внутри дилижанса помещались пять-семь человек, да еще один или двое получали места на козлах, рядом с кучером. Кроме того, внутрь грузили посылки и почту. Когда желающих ехать оказывалось слишком много, то мешки с письмами складывали у дороги. Они, по мнению владельцев, вполне могли подождать, ибо пассажиры платили наличными, а правительство — по счетам. Путешествие длилось двадцать с половиной дней и было очень тяжелым. Ехали днем и ночью, останавливаясь лишь затем, чтобы сменить лошадей. Дороги были ужасны, а на многих длинных перегонах их и вовсе не было. Пассажиров душила пыль, они или мучались от жары, или дрожали от холода. Помыться и привести себя в порядок было негде.

Дилижансами пользовались преимущественно мужчины, и, чтобы как-то скрасить тяготы пути, они пили виски или джин с утра до вечера. К месту назначения они прибывали опухшими от пьянства, грязными, обросшими щетиной. Но это все было еще терпимо. В гораздо худшем положении путешественники нередко оказывались, когда, подъезжая к очередной станции, обнаруживали там лишь дымящиеся развалины и трупы. …засухами, пылевыми бурями, нашествиями саранчи, ни с богатыми конкурентами. Мелкое фермерство разорялось быстро. Одни подавались в город и пополняли собой ряды пролетариата, другие, как уже говорилось, служили по найму в крупных хозяйствах. В этом не было никакой романтики, здесь не оставалось места захватывающим приключениям, и вестерн, социальность которого всегда носила сугубо специфический характер, не нашел для себя пищи в трагедии мелкого фермерства.

Взамен этого жанр — с первых лет своего существования и до сегодняшнего дня — жадно впитывал экзотику ковбойского быта. Ковбойский вестерн — обширнейший цикл фильмов, в котором местом действия являются скотоводческие ранчо или маленькие городки в прериях, а время действия семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века. Когда на экране появляется всадник в кожаных штанах, обшитых бахромой или украшенных огромными декоративными пуговицами, в высоких сапогах с острыми шпорами и широкополой шляпе, когда к его тяжелому седлу приторочено лассо, мы уже сразу знаем, какого характера будет фильм и как поведет себя в нем мужественный ковбой.

Здесь необходимо одно важное для дальнейшего анализа уточнение. Дело в том, что слово «ковбой» (от английского «cow» — корова и «boy» — парень) давно уже трактуется расширительно. Сами по себе пастухи, объездчики лошадей и загонщики, которые и были, собственно, ковбоями, не так уж часто становятся героями вестерна, хотя в конце сороковых — начале пятидесятых годов появилось несколько фильмов этого жанра, в которых предпринята попытка показать их жизнь. Но ковбоями называют также профессиональных искателей приключений, выросших, как правило, на Западе и схожих с настоящими ковбоями лишь внешне. Они-то как раз и составляют основной контингент главных героев вестерна.

Это и понятно, ибо жанр требует авантюрного сюжета, событий, выводящих зрителя за рамки повседневности. Будничный уклад жизни нужен лишь для контраста с последующим каскадом приключений. А чего можно ждать от пастухов, занятых тяжелейшей и однообразной работой, не сулящей в общем ничего неожиданного? Сначала зрителям, конечно, будет внове сама обстановка ковбойских лагерей, объездка диких лошадей, перегоны скота через прерии. И все же подобная новизна быстро приедается. Правда, такое путешествие было связано с опасностями, но опасности исходили главным образом не от людей, а от природы. Вестерн же борьба с природой интересует в лучшем случае как подходящий фон для основного действия.

Иное дело — захватывающие истории ковбоев-стрелков. Запад с его весьма своеобразным пониманием законности породил их немало. Вот, например, типичная для того времени биография. Дикий Билл Хикок был во время Гражданской войны разведчиком, а затем сделался профессиональным игроком. Он стрелял без промаха — не только в бизонов, охотой на которых славился, но и в людей. На его счету было свыше сорока жизней. Хикок был франтом: он носил необъятных размеров сомбреро и вышитые жилеты. У двух кольтов, с которыми Билл не разлучался, рукоятки были инкрустированы жемчугом. С помощью этих кольтов он потом, перейдя на государственную службу, наводил порядок в Хейс-сити и Абилене, где был шерифом.

Другая колоритная фигура — Уильям Коди, по прозвищу Буффало Билл. Он начинал с очень опасной, требовавшей большого мужества и выносливости должности почтальона пони-экспрессов. Затем Коди подрядился поставлять мясо строителям железной дороги. За полтора года он убил 4280 бизонов (отсюда его прозвище, ибо «buffalo» по-английски — бизон). Как Хикок не выпускал из рук кольтов, так и Коди не расставался со своим карабином «Спрингфельд-50», прозванным им почему-то «Лукреция Борджиа». В конце шестидесятых годов Буффало Билл участвовал в войне с индейцами, а в семидесятые годы организовал театрализованные «Зрелища Дикого Запада», с которыми тридцать пять лет гастролировал по всему миру. Он умер в конце 1916 года, не прекратив выступлений до последних своих дней. Мы еще вернемся к биографиям таких людей, чтобы показать, как реальность превращается в легенду.

Наш краткий исторический очерк на этом можно было бы счесть законченным, если бы не существовала настоятельная необходимость в отдельном и подробном исследовании индейской темы, которая проходит почти через все разновидности жанра.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.