Маскарон умер! Да здравствует маскарон!

Маскарон умер! Да здравствует маскарон!

Пять нарисованных профилей, как бы отрубленных голов героев декабристов, с обложки герценовского журнала «Полярная звезда» красовались у нас в учебниках истории и литературы.

Четыре написанных масляными красками «под белый мрамор» или вылепленных, и даже действительно мраморных: Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин, спутники моего октябрятско-пионерского детства. Чаще два профиля вождей революции. Иногда внахлест: Ленин — дальше, Сталин — ближе, иногда врозь, как на двух колоннах, обозначавших границу города на улице Коммуны, мимо которых меня возили в пионерский лагерь в Колтуши.

Я догадался, откуда пошла эта традиция «отрубленных голов», когда прочитал гомеровскую «Илиаду» в переводе Гнедича, с иллюстрациями Ф. Толстого и увидел его великолепные «тарелки» — медали, посвященные войне с Наполеоном, кои в свою очередь были подражанием античным медалям и геммам. Имперский сталинский стиль искал вдохновения в ампире XIX столетия, и нельзя сказать, что безуспешно.

Медальные профили вождей разной степени художественной ценности и полководцев[139], гипсовые пионеры с горнами и барабанами, летчики, глядящие в небо из-под гипсовых ладоней, а также тогда еще совсем новые солдаты в плащ-палатках с обнаженными головами на братских могилах недавней войны — мои современники.

Правда, иногда заметны в маскаронах веселые казусы, как, например, пуговица-заклепка на каске солдата-победителя, говорящая только о том, что блестящий и заслуженно прославленный архитектор Левинсон композиционно разместил ее правильно — требуется тут какая-то точка, а вот настоящей-то каски сам не носил и, скорее всего, даже не видел.

Среди профилей, голов и маскаронов, стандартных пионеров в галстуках, рабочих и колхозниц, солдат в пилотках и моряков в бескозырках, вперемешку с лавровыми венками и дубовыми ветвями, с колосистыми орнаментами и многочисленными гербами, порой помещенных в стародавнее обрамление вместо двуглавых орлов, нет-нет да и мелькало нечто, проскочившее сквозь сито партийной цензуры. Из роскошного куста декора с необыкновенными, никогда не произраставшими растениями и пятном, заключенным в рамку (где, казалось бы, должны красоваться какие-то пламенные слова правды, ан пусто! Что говорить-то, все и так понятно! Народ между строк читать научился!), по Московскому проспекту дом № 208[140], вдруг высовывается чудовищная рожа! Никакой не бог античный и даже не маскарон «растительный». Из упорядоченной, стройной и покорной лепнины торчит демонический кошмар!

Что же это, так задумано? Как же они не боялись? Да как же такое пропустили партайгеноссе? А может, и не задумывались, может, так само получилось! Человек ведь ничего выдумать не может, как утверждал великий писатель-фантаст Герберт Уэллс, искусство только отражает реальность, часто помимо воли и даже сознания художника…

Но я все-таки думаю, этот сатана на стене — сигнал нам, ныне живущим. Все-то они зодчие, воспитанники великой культуры, конечно, понимали, о том и нам через полвека кричат. Привилегия и сила искусства в том, что оно делает современниками и даже единомышленниками людей разных столетий. Оно — мост через время и пространство. А как же цензура с безупречным классовым чутьем? А что цензура? Апотропей — оберег должен быть пугающим и декоративным… Вот он такой и есть! Очень пугает! Сильно и надолго!

Пожалуй, последним всплеском «роскошного сталинского стиля», как именовали его чуть позже критики, стали скульптуры в метро, голуби мира на высотке с Московского проспекта. Когда же грянула эпоха «индустриальной застройки», отчасти выполнившая утилитарную задачу — обеспечить отдельными квартирами растущее население, показалось, что маскароны и декоративная скульптура умерли навсегда! И мы как-то «выше будней», выше фасадов и крыш тогда устремляли взоры — спутник плыл в просторах Вселенной, Гагарин пробивался в космос, умная телега колесила по Луне, и песня уверяла, что «и на Марсе будут яблони цвести»…

Кое-где как воспоминание, как дань традиции появлялись профили писателей, поэтов и ученых на стенах школ, быстро возведенных из силикатного кирпича по всей стране. Но архитекторы, взбодренные окриком Н. С. Хрущёва о борьбе с архитектурными излишествами, стали мыслить «объемно», взяв на вооружение всю техническую мощь домостроительных комбинатов; они окружили старую часть города океаном блочных крупнопанельных и не уступающих им, опять-таки «объемами», красно-кирпичных кубов и параллелепипедов огромных зданий.

Ул. Восстания, 42

Красоту рекомендовалось теперь искать, воспринимая чередование архитектурных объемов в движении, — скажем, из окна автомобиля, а еще лучше — из иллюминатора самолета.

Сначала возражением торжеству чистой геометрической формы прозвучало исследование американских психологов, с цифрами в руках утверждавших, что в обезличенной, типовой и многоэтажной застройке увеличилось число психических расстройств и самоубийств. А финальным аккордом — уничтожение кварталов, построенных «быстро и экономично», по всей Европе, которое началось во Франции в 1976 году.

Мы пока такой роскоши себе позволить не можем! У нас как всегда жилищный голод и дефицит жилья. И хоть взрывают иногда блочные пятиэтажки, но на их месте возводят подобные же человеческие муравейники, не уступающие им «безумной красотою»!

Да это бы еще ничего. Торжествующий «стаканизм» вламывается в историческую застройку, маскируя свою чудовищную поступь тем, что стеклянные грани возводятся на месте обветшавших, не представляющих исторической и архитектурной ценности домов. Потомки комбедов, взрывавших храмы и дворцы и возводивших на их месте сараи массовой культуры, не понимают, что снесенное здание само по себе, одно, может, и действительно не представляло ценности, но было кирпичиком в стене великого сооружения. Выпал кирпич, и вся стена рухнула, а город потерял лицо. И торчат стеклянные «стаканы», как вставные пластмассовые челюсти в устах бывшей красавицы…

Строительные темпы нарастают! Лоббисты строительных фирм выбивают, покупают, беря в долю власти, — новые и новые пятна застройки… Беда!

Плывун подтапливает многомиллионную «воровайку» строительства, эффект домино срабатывает, и после потери одного здания начинает валиться весь блистательный и воспетый в веках проспект — ничего их не берет! «Не слышут, — как писал Г. Р. Державин. — Внемлют и не знают! — и сам же объяснял почему: — Покрыты мздою очеса!»

Ул. Пестеля, 1

Взирая на эту сокрушительную поступь необольшевистского прогресса, чуть было не впал я в уныние, чуть было не подумал вослед за Аркашкой Счастливцевым из пьесы А. Островского «Лес»:

— А не удавиться ли мне?!

Потому как и ежу понятно, что в стеклянном «стакане» и в «аквариуме» человеку жизни нет и быть не может. В нашем невыносимом климате, при лихорадочном полубезумном свете белых ночей и промозглой слякотной тьме зимних дней и так-то жить тяжело, а уж в безликом, в прямом смысле, без ликов и образов на стенах в зеркально-каменном монолитном пространстве — совсем безобразие и одиночество! Мы об этом постоянно в суете будней не задумываемся, но техногенная обезличка, как атмосферный столб, все равно давит, хоть мы того и не ощущаем — пока гипертония не начнется. Может, потому в старой застройке так много маскаронов, что Петербург — столица одиночества!

* * *

И вдруг, совсем рядом с Александринкой, вздымается новый дом — весь в декоративной скульптуре! На вопрос, хорошо это или плохо, отвечу как суворовский солдат:

— Не могу знать!

Не берусь пока судить! В этом здании есть важнейшее достоинство созданного когда-то архитектором А. Брюлловым — братом знаменитого художника здания штаба Гвардейского корпуса на Дворцовой площади, — оно не мешает ни Зимнему дворцу, ни Главному штабу. Вот и здесь это новое здание не мешает шедевру Росси — Александринскому театру, скверу вокруг памятника Екатерине II и Публичной библиотеке. А ведь могли «втюхать» сюда, вероятно, на равное по стоимости пяти таким зданиям, «пятно застройки», очередной «стакан»!

Вот что мне радостно! Значит, не я один так чувствую, но даже те, у кого есть деньги! Я думал, что я себе накрутил-напридумывал тоску по человеческим ликам, хотя бы каменным! А тут оказывается — нет! Не могут все одновременно с ума сойти! Это занятие строго индивидуальное! И если появилась вновь в подражание классическим образцам скульптура изготовления 2002 года, значит — тенденция. Прилетела, как говорили древние греки, «первая весенняя ласточка».

Правда, «первой ласточкой» стали не птицы, а кошмарные мраморные львы не то таиландского, не то вьетнамского изготовления, вздыбившиеся на шарах у китайских ресторанов. Классический кич! «Бред сивой кобылы в лунную ночь!» Я смеялся, но опять-таки… до слез! Поскольку неизвестно, чего хочется при взгляде на этот шедевр ширпотреба: «Севрюги с хреном или зарезать кого-нибудь» (А. П. Чехов).

Тележная ул., 13

Миргородская ул., 1Б

Следующим явлением стали львиные головы, украсившие фасад новопостроенного банка на углу 5-й Советской и Мытнинской улиц.

Тоска моя не прошла! Мне показалось, что это дань модному нынче фольклору по поводу «золотых погон поручика Голицына», когда у каждого второго нашего соотечественника дедушка вдруг оказался либо князем, либо купцом и уж обязательно белогвардейцем. Странно, как при таком обильном, как получается по разговорам «потомков», числе они не победили?

И вдруг! На углу Манежного переулка и улицы Восстания снимают строительные леса с абсолютного «новодела», и на меня смотрит настоящий, но совершенно современный маскарон. И все в нем как положено: и подтекст, и многозначность образа, и взгляд в вечность, и тайна! А самое главное — классическая глубина мысли, окультуренная образованием и талантом архитектора.

Какая горькая, душераздирающая ирония в этих бывших имперских двуглавых орлах со свернутыми шеями, как испуганно, но как храбро топорщит крылья совенок — символ мудрости!

Настоящее произведение изобразительного искусства, как музыка, которую нельзя пересказать. Музыку ведь нельзя и понимать разумом — она не алгебраическая безусловная формула, но ее можно чувствовать, и вот это ощущение музыки, все равно данное вам природой, опытом или образованием, и есть понимание! То же и в архитектуре, то же и в живописи, и в скульптуре. Если можно пересказать — это литература, если нельзя, а как там у Шекспира: «А он рыдает!..» Тогда вы получили послание от художника и прочувствовали его!

Как удалось архитектору Питанину в совершенно современном здании продолжить эту тонкую золотую нить, соединяющую нас с прошлым? Не ведаю. Но удалось! И маскароны на ул., Восстания, 44, тому подтверждение. И у них есть продолжение!

На Тележной, еще без номера — рядом дом № 13, целый фриз: на багровокрасном, как кровь, граните кованое лицо Александра Невского. Вот ведь как — и не скульптура, и не икона, а то самое «чуть-чуть», с чего, как говорил И. Репин, и начинается искусство.

Ничего мы не забыли, растеряли много, но, наверно, настало время собирать камни, «зубрить зады» — как говорили гимназисты перед экзаменами. И нам, пользуясь периодом мира и относительного благополучия, — учиться, наращивать ту «тонкую пленку культуры», которую вроде бы так легко потерять, ан вот она все в России не рвется, а уж какие мастера разрушения стараются.

И совсем рядом, на маленькой новостроенной церковке, под стенами оскверненного, разрушенного, а теперь трудом и муками народа восстанавливаемого большого монастыря, с беленых стен глядят четыре символа евангелистов, четыре буквицы из летописи — четыре резных камня. Выходит, резной камень Суздаля и Владимира допетровских времен вернулся? Да нет! Вернуть ничего нельзя, ничего нельзя повторить! Но можно не утратить, если понять, осмыслить и принять! Главное, стараться понять! Тогда и средневековое изображение станет современным.

И глянут на нас оттуда, из вечности, каменные лики нашего города, чтобы поддержать, духовно укрепить, обрадовать, избавить от одиночества и уныния. Без этих лиц невозможен Петербург, да и вся наша городская жизнь, нынче повсеместно оторванная от живой природы, — да и вся человеческая жизнь, пожалуй, тоже. А маскароны и барельефы не умерли, они затаились на время и, похоже, сегодня возвращаются! И если мы их услышим, если поймем их беззвучную речь — они нас не бросят, они помогут устоять в стеклянно-бетонно-машинном стандартизированном и неодушевленном мире!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.