Левитан (Анна Сейфулина)

Левитан

(Анна Сейфулина)

Что может быть «проще» картин Левитана? Но как трудно о них говорить! Ими легче любоваться, отдаваясь их необъяснимому очарованию: большая дорога, лесок, весна, талый снег, прозрачные речки, березовые рощицы, монастыри при розовом утреннем или вечернем свете, летнее утро… Как все знакомо, как близко. Вот через эту «березовую рощу» я ходила от станции на дачу. А когда наступало время «золотой осени», мы с отцом собирали подосиновики в этом леске — слева, за которым проходит железная дорога, а за ней старое деревенское кладбище, а дальше соседняя деревня — там, в изумрудном поле, где земля сходится со студеным, лазурным осенним небом. Там, над полем, по утрам всходит солнце. Там из рассветного тумана мне навстречу вышли лосиха и лосенок… И меня совсем не смущает, что «Золотая осень» написана не в «моей» деревне. Левитан — это пронзительное чувство Родины, моей маленькой родины.

Картины Левитана — о давно знакомом. Разве не писалось все это и до него? И не будет ли писаться до бесконечности? Мало ли у нас было художников, правдиво писавших природу? Но так проникает в сердце, так пленяет меня только Левитан. Он заставляет вновь переживать, перечувствовать настроения, состояния, охватывавшие меня среди природы. Его картины не виды местностей, не география, но сама русская природа с ее неизъяснимо тонким очарованием, тихая, скромная, милая русская природа.

В. Серов. Портрет художника Исаака Левитана

И. Левитан. Весна. Большая вода. 1897

Сейчас трудно поверить, что появление русского лирического пейзажа, пейзажа «настроения» связано исключительно с именем Левитана. «Как бы в насмешку над национализмом именно еврейскому юноше открылась тайна самой сокровенной русской красоты» (А. А. Ростиславов). Левитан — художник русский, но не в том русский, что он из каких-либо патриотических принципов писал русские мотивы, а в том, что он понимал тайную прелесть русской природы, тайный ее смысл, понимал только это, зато так, как никто. Во всей русской живописи лишь три-четыре художника обладали этим даром. Левитан, Серов, Коровин и Нестеров — вот мастера, сумевшие передать истинную красоту русской природы; до них — одинокая картина Саврасова да некоторые «фоны» в картинах Венецианова.

Левитан любил природу как-то особенно, до слез. Это была даже и не любовь, а влюбленность… Влюбленность всегда идеализирует возлюбленное и видит в нем все самое прекрасное, совершенное. Его пейзажи — это идеализация, зачастую очень «придуманная», но как убедительна, как благородна она и естественна. Глядя на его картины, ощущаешь, что в природе все именно так, но только более запутанно, с большим количеством совсем ненужных деталей. Мастер упрощения форм, обобщения, Левитан не «списывал» природу, он ее творил.

Любовь к природе и особая чувствительность к ее состояниям были присущи ему с детства. Он с ранних лет любил бродить по полям и лесам, подолгу созерцать закат или восход, а когда наступала весна, совершенно преображался и суетился, волновался, его тянуло за город, куда он убегал всякий раз, как на это выдавалось хоть полчаса. К растениям, цветам и деревьям относился как к братьям нашим меньшим, способным чувствовать, радоваться, тянуться к солнцу в дни весны, грустить, роняя листву перед наступлением холодов. Был чужд он и всему чрезмерному, кричащему. Неслучайно он почти не писал жаркие летние дни, предпочитая мягкую игру света. Влекли, вдохновляли Левитана не столько сила и красота солнечного света, даруемая им яркость красок, сколько состояния природы особенно близкие сокровенной жизни человеческого духа. «Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором — пускай! Они — благоразумие… Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть Бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения» (И. Левитан).

Многое в его творческом и духовном облике определила среда, в которой он формировался как художник. Аполлинарий Васнецов утверждал, что Левитан — «продукт Москвы, воспитан Москвою», говоря, конечно, о душе, традициях московской культуры. Стремление к целебной близости с природой жило в XIX веке и в московской литературе, и в поэзии, и в музыке: лучший пример — симфонии из серии «Времена года» Чайковского, а в драматургии — «Снегурочка» Островского.

Чувство глубокой метафизической связи души с родной русской природой было характерным качеством московской школы живописи и в 1860–1870-е годы, когда ее лицо во многом определяли учителя Левитана — Алексей Саврасов и Василий Перов.

Саврасов был замечательным, вдумчивым, душевным педагогом. Причем секретом его влияния на молодежь была не столько методика преподавания, сколько способность вдохновлять учеников, которые, охваченные восторженным поклонением природе, сплотившись в тесный кружок, работали не покладая рук — и в мастерской, и дома, и на природе. С первыми теплыми солнечными весенними днями вся мастерская спешила за город и среди тающих снегов любовалась красотой пробуждающейся и обновляющейся жизни. Расцветал дуб, и Саврасов, возвещая об этом как о грандиозном вселенском событии, вбегал в мастерскую и уводил с собой молодежь туда, в зеленые рощи и поля. Константин Коровин — близкий друг Левитана в те годы — вспоминал, как Саврасов, «этот величайший, проникновенный артист с умным и добрым лицом, любил учеников своих всем своим сердцем». Учил тому, «что искусство и ландшафты не нужны, где нет чувства… Только любя природу, учась у нее, можно найти себя». Левитан искренне и благоговейно любил Саврасова, и тот заметно благоволил к талантливому ученику. Занятия с Саврасовым были благотворны для многих учеников, но именно в Левитане он нашел наиболее родственную натуру. Говорили, что только ему Саврасов передал «тайну мотива».

И. Левитан. После дождя. Плес. 1889

Левитан вел жизнь очень уединенную и с раннего утра и до сумерек изо дня в день работал, не выпуская кисти из рук. Он был необыкновенно трудоспособен. За свою недолгую жизнь — Левитан прожил неполных 40 лет — он создал более тысячи картин. Во многих графических работах начала 1880-х годов он с «шишкинской» скрупулезностью изучал и фиксировал подробности пейзажа: прослеживал рисунок древесной коры, формы листьев различных растений, «мелодику» природы. Но и в наиболее детальных, точных рисунках видна присущая художнику хрупкость, поэтичность, мягкость, нежность взгляда на любимую природу. Его исключительная зрительная память и пытливость в изучении живой жизни дали Левитану глубоко философски осмыслить природу и с годами все более лаконично выражать основную мысль пейзажа: идея и смысл Вселенской жизни — рост, стремление ввысь, к солнцу, небу и звездам. «Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. „Как странно все это… — говорил он мне, — и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира — земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство — в нем есть что-то небесное — музыка“» (из воспоминаний К. Коровина о Левитане).

Один из немногих среди русских художников Левитан умел наслаждаться кистью и краской, умел не только правильно, но и красиво писать. Все его картины сами по себе явление в живописи: не по сюжету, не по «содержанию», но по своему внешнему виду, как живопись, как краски, как сочетание форм. Сказать о живописи Левитана, что она сочная и жирная, что смелый, живой, гибкий мазок всегда точен, что его краски отличаются необычайной, светящейся яркостью и правдивостью, — значит разобрать ее на кусочки. Не годится. Его живопись вся из одного куска — цельная, могучая и гармоничная.

Часто его картины называли этюдами, «талантливыми, но недоделанными набросками», словом, говорили, что картины его — не картины. Старый, избитый, но вечный вопрос: без вылизанности и вылощенности не понимается законченность. Действительно, Левитан не закруглял своих штрихов, не зализывал своей живописи, не выписывал листочков и травинок, камешков и сучочков. Он давал одно только общее, в котором вся мелкота тонула и терялась, но это общее так верно, так полно сплавляло все составные части, что всякая подробность была уже лишней, нарушала общий и единый смысл картины. Сколько труда было положено Левитаном, этим в высшей степени честным и строгим к себе мастером, на некоторые из таких «неоконченных эскизов»! Как долго, иногда годами, бился он над иным простейшим мотивом, переиначивая все снова, недовольный тем или другим еле заметным диссонансом, меняя иногда всю композицию, если ему казалось, что его поэтичная или живописная мысль недостаточно «очищена». Зачастую благодаря только настояниям друзей Левитан решался выставить картину, по его мнению, далеко не готовую. Некоторые излюбленные темы, прежде чем появиться, написаны были три, четыре и даже пять раз. Левитан потому только считал свою картину неоконченной, что в ней было слишком много лишних подробностей. При этом проявлял замечательную твердость. Далеко не обеспеченный материально (свои юные годы он провел буквально в голоде и нищете), он не отступал ни на пядь от своих убеждений, предпочитая остаться со своим произведением на руках, нежели пойти на малейший компромисс. «Дать недоговоренные картины на выставку составляет для меня страдание… Окончить картину иногда очень трудно. Иногда боишься испортить одним мазком. Вот и стоят они „дозревают“, повернутые к стене. Нужно работать быстро, но не спешить заканчивать. Чтобы закончить, иногда нужно два-три мазка, а вот каких, не сразу решишь» (И. Левитан).

Вся недолгая творческая жизнь Левитана была наполнена поисками. Ему давалось все легко, тем не менее работал он упорно, требовательно к себе, каждодневно совершенствовался, с большой выдержкой: над собой, своим образованием, развитием — ему всегда казалось, что можно сделать лучше, он волновался и мучился… Много читал, в том числе русскую поэтическую лирику, изучал достижения лучших русских и зарубежных пейзажистов. Так, специально для того, чтобы прочитать монографию о Камиле Коро, чьи работы он ценил, любил и не раз копировал, Левитан выучил французский язык. В 1889 году ему удалось побывать на Всемирной парижской выставке. Внимательно, со всей страстью всматривался он в живое, незнакомое ему до тех пор искусство Запада, и, поняв его, мало-помалу стал разбираться и в самом себе. «Многие в поисках новых тем едут далеко и ничего не находят. Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете и новое и интересное» (И. Левитан).

С Левитана написал прекрасный, очень похожий портрет Серов. Лучший прижизненный портрет. Он выполнен в мастерской Левитана — удобной, с верхним светом, построенной одним из Морозовых для себя и уступленной Левитану. В этой мастерской были написаны почти все лучшие картины художника, потом составившие его славу. На этом портрете Левитан признанный, любимый художник, достигший вершины славы. Красивый своей серьезной восточной красотой, знавший цену красоте, понимавший в ней толк, плененный сам и пленивший ею нас.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.