ВЕЛОСИПЕД ДЖЕКА ЛОНДОНА

ВЕЛОСИПЕД ДЖЕКА ЛОНДОНА

Покрытый музейной пылью, он кажется теперь допотопным, громоздким. Но как пел ветер молодому писателю, когда он мчался по влажной мазутной дороге, возвращаясь в город!

Ветер пел в светлых волосах, в клетчатой рубашке, свистал в спицах, как в снастях корабля, — ведь Джек Лондон был матросом; как в скалах Аляски, — ведь он искал там золото! И нашел — россыпи человеческих душ!

Скорость велосипеда достигала восьми миль в час; его легко обгоняли всадники на добрых конях. Но ведь это было чудо — два движущихся колеса без лошади и пара. Тогда не было ни самолетов, ни ракет, и казалось, велосипед вот-вот оторвется от земли и полетит.

Он купил его за премию, полученную на конкурсе рассказов, а может быть, за котиковые шкуры, добытые на Командорских островах.

Каждый день, в серых проблесках утра, Джек уезжал на нем за город, колесил по травяным тропинкам и белым дорогам, по рощам, полным птичьего гама и света; купался в заливе, валялся на горячем песке, ловил рыбу… Но видел снежные просторы Клондайка, откуда возвратился недавно.

И каждый день он приезжал домой с новым замыслом о людях Севера, и каждую ночь писал.

Щедрое было время!

Встречи, запахи, картины природы рождали ассоциации, а движение — четкий, ритмический строй чувств. Иногда рассказ не получался за столом. Джек садился на велосипед и ехал куда-нибудь; и всегда происходило чудо — звук, краска, жест, сценка подсказывали течение сюжета-идеи.

Как-то он встретил на дороге фургон с зерном. На нем сидели трое — огромный белокурый фермер, швед или немец, тонкая смуглая женщина, очевидно жена фермера, и индеец-батрак, затаивший в глазах мечту и ненависть…

Джек подумал, что индеец, возможно, сын вождя или сам вождь, а женщина — индианка его племени…

Как похожи ее руки на руки Элины!

Велосипедист нажал на педали; он спешил домой, к столу, к бумаге; он увидел, он вспомнил «Северную Одиссею»!

О как он был счастлив!

Как сливался с велосипедом, который безошибочно, как лошадь дорогу, находил пути к сюжетам и картинам!

В шутку Джек говорил, что когда-нибудь покроет велосипед чистым золотом.

Лунными ночами он мчался над океаном, вспоминая встречу с Элиной. Вот здесь он догнал ее, здесь упали…

Все так же гремит океан, волнуются травы, а ее нет…

Шли годы. Знаменитый писатель мчался в экспрессах Тихоокеанской железной дороги, пересекал океан на трансатлантических гигантах, делавших по двадцать пять узлов в час; купил себе быстроходную яхту, объездил весь свет и возвратился домой в Америку.

Он жил, как и его герой романа «Время-не-ждет», в Лунной долине — Глен Эллен, округ Сонома, Калифорния.

С грустью посмотрел он на неуклюжий велосипед, уже тогда устаревший. Появились элегантные, сверкающие никелем велосипеды, легкие, как балерины, звонкие, как скрипки. По дорогам Америки неслись ослепительные форды.

Писатель только потрогал руль старого товарища и больше не подходил к нему.

Элина… Она ехала на нем. Как давно это было! И как недавно!

Он по-прежнему, когда писал своих женщин, видел только ее.

По утрам он уже пил три коктейля, с надеждой смотрел на дорогу — не покажется ли гость, чтобы была причина выпить четвертый, но еще выполнял свою норму, пять тысяч слов, и ездил верхом на отличной скаковой лошади.

А писать становилось все труднее!

Все откровеннее и бесстыднее открывались жуткие тайны мира, непрочного и неверного, и уже не было того бесстрашия, с которым Джек садился раньше к столу.

Он стал бояться чистой бумаги.

Затягивалась петля человеческого одиночества.

Все чаще писатель расходовал по ночам не чернила, а виски. Хоть он и написал, что «Сердца трех» его вершина, он понимал, что это всего лишь грандиозный кинобоевик.

Но однажды ветер с океана пахнул туманами молодости, сквозь которые мир еще кажется волшебной гармонией. И он задумал: завтра, на рассвете, он поедет по старой дороге, на старом велосипеде туда, где ехал с Элиной…

К океану! К шороху рыбачьих парусов! К блеску солнца на зеленых волнах! К мужественным и несчастным контрабандистам!

И привезет рассказ!

Это будет героическая сага о необыкновенной любви, о силе и верности… Уже открывались ему величавые пейзажи Маркизских островов, тревожный полуденный свет над аттолами, тени героев…

Вечером он сидел в гостиной с друзьями и женой.

Пили кофе, ликеры, коньяк. Слушали угрюмый гул ветра за окнами. Представляли себя средневековыми баронами, пирующими в замке — поэтому горел камин и рядом лежали собаки. Говорили о великом искусстве России.

Около полуночи жена ушла в спальню. Страх сдавил сердце писателя. Он боялся наступления утра, он давно уже нетерпеливо ждал вечеров, чтобы забыться в сумраке хмеля, а потом во сне. Он боялся ехать утром и слушать себя и природу — ведь он давно уже пишет не так, как в молодости.

Сумеет ли завтра?.. И он пил коньяк большими глотками. Сердце билось, как рыба на дне лодки.

Он подумал, что вряд ли одолеет на велосипеде подъем от залива. Незаметно пощупал шрам на ноге — след давнего, милого падения.

А друзья говорили о той сладостной стране, где, как на пире богов, горит незакатное солнце, где никогда не пачкаются белейшие одежды, где любимые не покидают возлюбленных.

И Джек Лондон согласился с желанием друзей и принес флакон — цианистый калий.

Отмеряли дозы, чокнулись рюмками и выпили яд.

Утром велосипед остался стоять в темном углу за дверью.

И вот уже стоит полвека, полный скрытой тайны погибшего замысла.

Все это было потом, а в дни молодости велосипед нашел Джеку еще один замечательный сюжет, который остался в сердце писателя двигателем других сюжетов, — любовь на всю жизнь.

Джек часто заезжал так далеко от дома, что откажи велосипед, пришлось бы идти несколько часов пешком. Двухколесное чудо было прочно и верно отмахивало мили.

Но однажды велосипед сломался.

Джек ехал в вечернем розовом тумане у гремящих валов океана и нагнал девушку. Изящная, смуглая, с солнечно-светлыми волосами и серыми, как древнейшие раковины, глазами.

Пенный океан блистал солеными брызгами, воровато пытался слизнуть что-нибудь с берега — шлюпку, зазевавшегося мальчишку или осеннее яблоко, наклеванное птицами.

Девушка улыбнулась велосипедисту и уступила ему узкую тропинку. В красной юбке, стоящей, как абажур, от нижней накрахмаленной, она уверенно ставила ноги и прямо, как дети, держала руки.

Что она делает здесь, вдали от людей? Собирает поющие раковины. Но ведь приближается ночь, а до города далеко. Этого было достаточно, чтобы пригласить ее сесть у него за спиной.

Радуясь приключению, Элина согласилась.

Джек летел по тропинке, виляющей над самым обрывом.

Внизу кипели волны.

Ей пришлось обхватить тонкими загорелыми руками плечи Джека — держаться больше не за что. Она слышала, как нетерпеливо и точно отбивает удары его сердце. Слышала снежный запах его волос. Почти касалась губами его горячей шеи.

А он был переполнен звенящей кровью. Поистине драгоценный груз у него за спиной!

Что-то в ней удивительно чистое, детское и совершенное женское. Он поведет ее по алым полям заката, по бирюзовым хребтам, покажет самый лучший кусок неба — над заливом, за мысом, где так таинственно клокочет вода в скалах…

Резкий толчок. Со звоном полетели спицы. В юзе зашуршали шины… Путники повалились на заросший ромашками склон — хорошо, что не в океан. Велосипед врезался в глубокую выемку. Расплата за мечты.

Джек поднялся с виноватым видом и порванной штаниной. Элина лежала, не шевелясь, лицом в ромашках. Он испуганно взял ее за нежные, тонкие руки — и раздался такой ослепительный смех, что и он рассмеялся.

Сидя в траве, они хохотали долго.

Элина вытащила из своей необъятной юбки нитку, завязала порванные брюки Джека. Он колдовал над разбитым колесом.

Увы! Придется идти пешком!

В глубине души Джек был рад случившемуся, и он ласково погладил руль велосипеда, подстроившего такую штуку.

В ботинке хлюпала кровь, но он скрыл это от Элины.

Из-за гор, которые по утрам льют на город прохладные запахи цветов, вышла луна. Белая шхуна проплывала вдали. Стало слышно, как поет ночная степь.

— Женщина, — сурово сказал Джек, — разведи огонь, я пойду на охоту!

Он бросил ей спички и, как кошка, спустился к океану.

Охотник принес три маленькие рыбки и морскую черепаху.

Элина терла глаза кулаком и раздувала тлеющие стебли бурьяна. Воин откинулся и стал ждать, когда женщина приготовит ужин.

Одинаковая песня звенела в их крови. Песня смелых и гордых. Песня силы, обнявшейся с нежностью.

Вволю надурачившись и сделав вид, что рыба съедена, а вигвам уложен на лошадь, они тронулись в путь. Джек свистнул невидимым собакам, и Белый Клык побежал рядом с женщиной, пытаясь стащить связку сухой оленины с седла. Женщина крикнула — и белозубый собачий мудрец отстал от лошади.

Лунные, ледяные пространства тянулись на сотни верст.

Дымились полыньи Юкона…

Она англичанка, бакалавр изящных искусств. Он матрос, золотоискатель, грузчик, зверобой… Впрочем, пишет еще рассказы для местной газеты. О! Это чудесно! Она, правда, не пишет рассказов, но заканчивает диссертацию в поисках подлинного автора шекспировских пьес.

— Разве это важно? — спросил он. — Главное — пьесы написаны!

Она удивилась такой наивности, чтобы не сказать больше.

— Это чрезвычайно важно! — церемонно ответила она и как будто стала выше ростом.

Джек сразу почувствовал себя полуграмотным каюром, хорошо знающим только повадки собак в упряжке. А она настоящая леди из рода королев и за полмили рассказала ему столько поразительного об искусстве. Вот ей бы писать рассказы, а не ему!

Но он не согласился, что пьесы написали аристократы. Он готов признать автором «Гамлета» Кристофера Марло, великого драматурга, магистра, предшественника и соавтора Шекспира.

Элина поразилась гениальной интуиции Джека, который сразу сказал то, над чем бились профессора. Видно, этот парень учился так: сразу брал только вершины, а вакуумы впоследствии заполнялись сами.

Электрическое зарево города было еще далеко. Накрапывал дождь. Высокие травы хлестали по коленям, холодили ноги. То и дело дорога ныряла между холмами.

Элина читала ему стихи Кольриджа и Саути, тревожащие, как лунный свет на штормовом море.

А он уже любил ее как сокровенный смысл жизни.

Оказывается, до этого он не жил, а прозябал, как змеи в зимних горах. Теперь хлынуло солнце любви. Первой, единственно настоящей. Все остальное — браки, расчет, покой или ревность.

Граненая резкость сравнений, точность мыслей и картин переполняли его. Вот теперь он напишет рассказ!

На повороте Джек бросил велосипед и прыгнул в знакомую лагуну. Элина догнала его в темной воде, преданно посмотрела в глаза, и он дружески потрепал ее мокрые волосы.

Сушиться вошли в хижину рыбака. Выпили какой-то дряни. Были счастливы.

Перед светом, усталые, полуспящие, добрели до чопорного загородного замка, где Элина жила у родных. Он вспомнил свою тесную каморку, заваленную рукописями, сетями, книгами, и предложил вечером встретиться в парке. Она подумала и перенесла свидание на пристань.

Вечером Джек сунул ноги в горячие от утюга брюки, модно повязал галстук, быстро поцеловал мать и вышел.

В порту ему встретилась живописная группа. Три грузчика в изорванных майках на бронзовых телах шли, обнявшись за шеи. У каждого на руке коленкоровая сумка — туда поутру их жены кладут бутерброды и бутылку с молоком или пивом. Блаженные, добродушные физиономии, нетвердая походка указывали на то, что сегодня они кое-что заработали и отметили это в портовом кабачке. Самого слабого они поставили в середину и нежно вели товарища домой. Они глядели на встречных бесконечно добрыми глазами, словно просили извинения, что хватили по рюмочке-другой.

Это они грузят корабли, строят дома, делают ром, хлеб, сахар. Их жизнь — каждодневный труд, и сейчас им выпала краткая минута отдыха.

— Хелло, Джек! — уступили они ему дорогу — ведь он стал джентльменом.

— Хелло, ребята! — приветствовал их бывший инспектор по борьбе с браконьерами.

Он не раз грузил с ними корабли. С любовью обнял бы их сильные, чистые от солнца тела. Но у него свидание. Нет, нет, сегодня он не может разделить их радость.

И они с теплой укоризной проводили взглядами товарища, который вышел в люди и, конечно, не станет пить с ними. Они это понимают и не обижаются. Он бы и теперь работал в порту, но в газете платят больше. Молодец, Джек! Так и надо! Хотя всегда грустно терять хорошего товарища и способного грузчика.

Сияющий Джек оперся о винную бочку и смотрел на океанский корабль, отходящий в Европу.

Суетились пассажиры, сновали матросы, надрывались боцманы и штурманы.

В последнюю минуту к трапу подкатила карета. Вышел крупный мужчина в черном, потом старая леди в кружевах и Элина в дорожном платье. Она сразу же подбежала к нему.

— До свиданья, Джек! Вот мой адрес. Пиши. Я буду всегда помнить эту ночь.

И горы, и небо, и океан катились через сердце Джека. Он никак не мог протянуть руку к ее руке в глухой перчатке.

Завыла сирена парохода. Дым повалил из труб. Черный мужчина нервно стучал стэком по серебряной цепи парадного трапа. Носильщики уже спускались вниз. В рупор оповестили о прибытии лорда, члена английской королевской семьи.

Элина быстро поцеловала Джека в щеку и легко побежала наверх. Словно к облакам убежала.

Загремели якорные лебедки. Когда корабль разворачивался в бухте, чтобы лечь на курс, Джек подумал, что не сказал о своей любви.

Но разве о ней надо говорить?

В зное дней, в звездности тяжких ночей он писал о ней, надеялся, слал письма в Англию, но Элина молчала.

Много лет спустя он побывал в Лондоне, но уже не искал ее.

В этом городе он оделся в потрепанную рабочую одежду, зашил в нее табак, спички, золотой соверен и отправился изучать лондонские трущобы, чтобы потом, после ночлежек, притонов, тюрем и харчевен, где чудаки из Пикквикского клуба изучали природу человека, написать об ужасающем положении бедняков в первой по богатству империи мира.

Как-то в воскресном журнале Элине попался его рассказ, в котором она узнала себя, но в сильно героизированном виде. Ей стало немного стыдно — ведь она не такая, за ней водятся грешки, она слабее, искусственнее. И медлила с ответом на его письма.

Потом история повторялась. Она читала его новый рассказ, очаровывалась морем, мужеством, подвигами. Джек воспринял ее как героическую женщину. Она не знала того, что он отлично понял ее. А «Мартин Иден» с его героиней еще не был написан. Она боялась, что и в письме просочится домашняя курица, а он писал ее как смелую дикую утку, летящую в пурге над острыми скалами.

Но она любила его; и она боролась за то, чтобы быть с любимым. Тысячи препятствий не страшили ее маленькое сердце — она отнюдь не была курицей!

Время шло, и катились новые волны всяческой суеты.

Но Элина победила. Теперь она поможет ему добиться признания — ведь его не печатали крупные издательства.

Уже написано письмо, заказан билет, уложены вещи…

Как вдруг газеты известили мир о новом, необыкновенном писателе Запада. Вышли его книги, в которые сразу влюбились все.

В тихой гостиной с медным камином и портретами лордов сидела Элина с книгой Джека Лондона.

Теперь она не поедет. Обстоятельства сильнее ее. Каждому будет ясно, что она приехала к его славе. И поймет ли он? Она не ответила на десятки его писем в те дни, когда он так нуждался в них.

Но надо было добиться развода. Развод мог утвердить только король. Элина принадлежала к фамилиям, составляющим честь нации. Ее предки были епископы, пэры, короли.

Выдержать долгую, изнурительную войну с окружающими традициями, предрассудками. Хотелось все это кончить, а потом написать ему и приехать такой, какой осталась в его сознании — юной, чистой.

А может, это и хорошо, что она не поедет теперь; пусть он никогда не узнает ее двойной души; пусть она останется зовущей к облакам…

Элина позвонила лакею и устало сказала, что билет уже не нужен. Тихо прошла в оранжерею и села на скамью возле любимых ромашек.

На зеленоватом небе безмерной усталостью чернели башни Тауэра. Вечернее солнце ласково легло на ее руки.

Маленькие, детские руки.

Бесстыдные, жадные руки.

Если бы забыть все, забыть колледж, Францию, мужа, любовника…

Но жизнь еще не кончилась. И в своем дневнике она записала:

«Мой милый Джек!

Я очень любила тебя.

Такая любовь никогда не кончится; она станет тише, глуше, но в сердце все равно останется.

Вместе нам быть нельзя.

Так лучше.

Нам останутся воспоминания.

Когда человек умирает, все плачут и любят; не хотят класть его в гроб и плачут; ждут день, два, три, и все-таки увозят его на кладбище… И садятся обедать за стол, где стоял гроб. Потом ездят на могилу и плачут, и любят. На могиле можно просидеть до темноты, но потом надо возвращаться домой.

Милый Джек! Я буду всю жизнь на могиле нашей любви. Я стану на ней крестом.

Прощай, мой Джек, мой охотник, мой муж!

Я целую тебя, и пусть ты проживешь жизнь, полную подвигов и свершений; такую, о которой ты мечтал в ту ночь…»

Теперь он был неразрывно с ней.

Она жила в мире его книг — в мире героической любви, мужества, верности. Явившись ему однажды, она навсегда ушла в волшебный мир уплывающих облаков.

Его не коснулся тлетворный дух обид, мелочных подозрений, ссор и свар, разочарований. Он писал ее как женщину высшей планеты. Она радовалась; поняла, что их счастье в вечной разлуке.

Своим характером, вспыльчивым, переменным, она бы мешала ему писать. Она даже порочна.

Пусть же он никогда не узнает этого! Так лучше. Человечнее. Правильнее. Люди должны быть героями.

Все-таки она счастливая. Только счастье ее не блаженство. Уже никогда не будут они вместе.

Но увидеть его когда-нибудь она еще должна.

И когда быстротечно минула молодость, в прах рассыпались ромашки, привезенные из Америки, когда выросли дети, голова стала серебряной, а морщины искупили ошибки юности, — она приехала в страну своей первой любви.

Траурный кортеж повстречался ей.

— Джек Лондон! — гулом отдавалось в ушах. — Джек Лондон…

Плакали юноши, сразу став мужчинами; девушки несли венки; хмурились кочегары и грузчики, провожая своего парня дальше, чем котиковые острова; социалистические лидеры говорили: Джек Лондон — поэт рабочего класса; мужественно крепилась у могилы жена, замечательная женщина, друг писателя.

Он любил жену, вряд ли вспоминал увлечения молодости и удивился бы нашему рассказу, в котором первое место отдано не жене, а Элине. Но в сердце художника есть тропы, о которых и он узнает не сразу.

Он не мог не чувствовать в своей жене присущего всем женщинам древнего инстинкта самки, ищущей пещеру потеплей, поукромней. Он мирился с законностью этого инстинкта. Но не залепит ли он сладким воском инстинкты боя, звезд, высоты у самцов? Как примирить женское, материнское с беспощадным ветром истины, стремления к правде и красоте, которые не всегда находятся в собственной пещере?

Элина осталась как бы загадкой, и он разгадывал ее на свой манер, что и оказалось верным для искусства, самого красочного проявления жизни.

Свою жену он тоже наделил лучшими качествами настоящей женщины. А наделив, открыл их в ней в самом деле. Но в его произведениях есть большие женщины и маленькие. Последние по-своему привлекательны, но первые стали любимым идеалом настоящих мужчин.

В стороне, далеко от близких покойного, стояла иностранка, которую никто здесь не знал. Ей виделся старый велосипед, ночь, океан, и рядом точно и нетерпеливо стучало сердце того, кто уснул навеки…

Ах, как близко была его потная горячая шея, его умные, прилежные руки, так и не обнявшие ее никогда.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >